– Станислав, каковы политические последствия трагедии в Беслане? Приведет ли она к укреплению – или, наоборот, к ослаблению власти?
– Конечно, эти теракты подорвали доверие к власти, к ее способности контролировать ситуацию в сфере безопасности, а в отдельных сегментах власти и вовсе делегитимировали определенные фигуры – в первую очередь президентов Чечни и Ингушетии, которые никак не участвовали в урегулировании ситуации, хотя еще несколько дней назад утверждалось, что это законные правители, имеющие поддержку подавляющего большинства народа. И, напротив, всплыли фигуры, до этого искусственно исключенные из политического процесса в Кавказском регионе, в частности Руслан Аушев и Асламбек Аслаханов. Однако если Владимир Путин, как носитель верховной власти, сумеет извлечь правильные уроки из теракта и сформулировать задачи пресловутого национального проекта и если будут созданы механизмы формирования новой национальной элиты, идущей на смену элите 90-х годов, тогда косвенным образом происшедшая трагедия может способствовать укреплению власти и государства в целом. На это позволяет надеяться недавнее обращение президента к нации. Хотя – это не первая надежда на Путина, а мы знаем, что его политическая логика не предполагает радикальных перемен. Поэтому пока не знаем, чего на самом деле ожидать. Путин не сформулировал нового проекта и новой системы целей, он не сформировал новую элиту, которая могла бы стать носителем этих ценностей, можно сказать, он не смог наметить основные цели национального развития.
– Каково будущее политических партий в этой ситуации?
– Структуры, сформированные в 90-е годы, находятся в стадии умирания и распада. Не исключая и крупнейшую из них – коммунистическую. Им на смену должны прийти принципиально новые политические организации, которые опирались бы на осознание качественно иных реалий.
Мы находимся в ситуации смерти парламентаризма. Дума стала пародией на парламент, она не является представительной властью и никого не представляет, кроме администрации президента. Она стала неким вынесенным юридическим отделом Кремля. То же самое можно в значительной мере сказать и про Совет Федерации. Поэтому сейчас будет формироваться новая политическая конфигурация, в которой успеха добьются структуры, которые будут партиями (де-юре или де-факто) и которые смогут сконцентрировать ресурсы прямого действия. В нынешних условиях распада выборных, парламентских механизмов такие вещи, как забастовки, митинги, демонстрации, голодовки, пикеты, будут особенно эффективны. Тот, кто сможет управлять этой стихией, и будет реальным политиком. Он и сможет сформировать новую политическую реальность. Живая плоть политики – это улица. Как сказал поэт: «Улица корчится, безъязыкая, нечем кричать и разговаривать...» Тот, кто научит улицу кричать и разговаривать, тот и будет партийным лидером, вождем нового периода нашей истории. В этом смысле сами по себе руины всех прежних партий – от СПС до КПРФ – имеют значение лишь как строительный материал.
– Каким будет новый строительный материал оппозиции – и его новые лидеры?
– Улица объединяет тех, кому нечего терять. Поэтому элита, которая привыкла манипулировать народом путем политтехнологий, не понимает ограниченности их применения и иллюзорности результатов политтехнологического воздействия. Например, принято считать, что администрация президента добилась большой победы, сформирорвав однопартийную Думу. Но подлинный результат этой «- крах Думы, умножение ее на ноль - как политического института. Другой пример. Нас еще недавно уверяли, что Алу Алханов является легитимным президентом Чечни и оптимальным для нее правителем. Но легитимность – категория не юридическая, это категория массового сознания, а в сознании чеченского народа Алханов не является легитимным правителем. Политтехнологии привели нас к обратному результату, и трагедия в Беслане это показала – Алханов исчез куда-то... Наступил крах политтехнологии как способа освоения национального пространства. Если Путин воспользуется случаем и уберет политтехнологов от власти, вернется к некой живой политике – из плоти и крови, – тогда можно говорить о том, что уроки из трагедии извлечены и власть способна на создание неких жизнеобразующих систем.
– На кого при этом Путин сможет опереться? На «Единую Россию»?
– ЕР – это виртуальная политическая структура, представляющая собой клуб бюрократов. Путин же должен опереться на людей национально мыслящих, которых вполне достаточно, на тех, кто был оттеснен от власти в 90-е годы. Он должен опереться на представителей региональных элит, на новое поколение, так называемых «детей поражения». Это выпускники конца 80-х. С одной стороны, они избежали влияния комсомола, который в позднесоветское время был школой цинизма. С другой стороны, они оказались на руинах империи в тот момент, когда им было суждено стать наследниками этой империи. Президент может опереться и на армию, потому что в военной среде, несмотря на все разложение, какие-то представления о национальных интересах и чести мундира все же сохранились. И, конечно, опереться на Православную Церковь и православную общественность.
– Может ли быть создан – в условиях непрекращающего террора – особый орган управления, как во время настоящей войны? Может ли президент его возглавить – например, после окончания своего второго срока?
– Такой орган может быть создан, хотя и сегодня президент имеет все полномочия, чтобы, к примеру, заменить силовиков. Я считаю, что замена чиновников – не главное из того, что должно произойти. Слабость силовиков является не причиной, а следствием. Причина же – в том отношении к спецслужбам и к армии, которое у нас сформировалось с конца 80-х годов. Армия и военное сословие в целом деморализованы. Не армии и спецслужбам принадлежала власть в России. А те, кому она принадлежала, сделали все возможное для их ослабления, и теперь мы все пожинаем плоды этой неуемной работы. Причем те, кто принимал решения, пожинают плоды в наименьшей степени, поскольку защищены своими частными спецслужбами. Что касается третьего срока – я думаю, Путин не стремится остаться: он очень болезненно воспринимает ту ответственность, с которой сопряжена власть. Атмосфера в Кремле в дни бесланской трагедии была очень тяжелой. Свидетельствует об этом и паническое обращение в ООН, которое было контрпродуктивным. Совет безопасности ничем не мог помочь, зато Россия создала опасный прецедент – она попросила внешнего вмешательства для решения своей внутренней проблемы. И это ей еще припомнят впоследствии. Так что если и возникнет проблема такого органа, о котором вы говорили, то не раньше, чем года через два.
– Может ли ослаблением власти воспользоваться оппозиция?
– Сейчас оппозиции у нас нет. Некому воспользоваться, потому что нет субъекта оппозиции. Но я думаю, что этот субъект будет формироваться, в его основе будут лежать организации прямого действия: независимые профсоюзы, территориальные объединения жителей, экологические организации, мобильные левые группы... Я думаю, что через два - два с половиной года эти структуры оформятся, если власть не сможет сформулировать внутреннюю политику, которая примиряла бы ее с представителями этих структур. Иначе война с оппозицией может принять самый непредсказуемый характер, потому что управлять уличной стихией нынешняя власть, увы, не может.
– Существует ли сегодня опасность переворота?
– Ее не существует сегодня, но это не значит, что ее не будет никогда. Нужны вожди. Я не призываю к перевороту, потому что никогда они не приносили России ничего хорошего, и в первую голову народ будет громить не ненавистного либералам Путина, а самих либералов. Но если власть хочет защититься от переворота, она должна создать реальную вертикаль, базирующуюся на тех трех китах, о которых я говорил вначале. Если останется в целости система коррумпированной бюрократии, которой все безразлично, кроме способов вымогательства денег у вверенного ее попечению народа, то вероятность переворота будет с каждым годом нарастать, потому что может возникнуть альтернативный политический центр, который поманит за собой народ и сможет апеллировать к архетипам русского коллективного бессознательного, чего сегодняшняя власть делать не может, потому что даже не понимает, что это такое. Такой центр может возникнуть хоть завтра – в конце концов, в 1989 году мы никак не предполагали, что Советский Союз вообще распадется. А он распался уже через два года. История – вещь весьма прихотливая. И Божественный замысел об истории во всей его полноте нам неведом.
– Президент может опереться на свой по-прежнему высокий рейтинг.
– Рейтинг – плохая опора для президента. Он может исчезнуть в одночасье – как у Горбачева в конце 80-х. Нельзя рейтинги фетишизировать: их не было ни у Сталина, ни у Муссолини, ни у Гитлера. А политики такие были. Я думаю, что рейтинг – такой же политтехнологический фантом, как и остальные, что подменяют собой сегодня реальную политику. Сегодня возможно появление альтернативного центра власти. Это может быть, к примеру, профсоюзный лидер. Если завтра возникнет мощнейшая забастовка на нескольких крупных предприятиях и она продлится месяц, это очень кардинально повлияет на политико-экономическую картину страны. Для этого достаточно, чтобы народ перешел некую черту в своей нелюбви к бюрократии и собственникам. А эта ненависть уже сильна. Но народ склонен пока воспринимать верховную власть как своего союзника, модель доброго царя никуда не исчезла. Народ в этой ситуации будет бороться не с Путиным, но дестабилизирующие явления последуют для режима в целом.
«Независимая газета» 07.09.2004
