Более полно позиция Эмиля Паина и других участников семинара будет представлена ими на заседании, которое состоится 16 июня в 16.00 в Московском Доме «Даймлер-Крайслер». Аккредитация журналистов и экспертов, желающих принять участие в семинаре, проводится c 10.00 до 18.00 по рабочим дням по тел. 251-15-65.

- Каков ваш прогноз формирования гражданской нации в России?

- Президент Путин все чаще стал использовать термин «российская нация». Считаю саму постановку вопроса о «российской гражданской нации» весьма позитивным явлением. Вместе с тем, трактовка этого понятия официальными лицами мне представляется весьма упрощенной. Они, по сути, называют российское население нацией и полагают, что она уже существует, поэтому и усилий никаких прикладывать ненужно для ее формирования - только переназовем население нацией и все.

Если же следовать современным политическим теориям нации и видеть в гражданской нации социокультурную проекцию гражданского общества, то станет ясно, при каких условия гражданская нация может сложиться в России. То есть, если, по Карлу Дейчу, нация – это общество, овладевшее государством, а его культурологическая часть – это те ценности, с помощью которых осваиваются и вырабатываются политические доктрины, то гражданская нация – вещь довольно отдаленная.

В принципе, я работаю в парадигме современных политических доктрин формирования гражданской нации, полагая, что для нее формальное юридическое гражданство является не единственным и, возможно даже не самым главным основанием. Другое дело – низовая легитимизация политического порядка. В этом смысле гражданин России Масхадов явно не входит в гражданскую нацию: ни он себя не зачисляет в российскую нацию, ни она его не принимает.

Гражданская нация - это определенное единство культурных ценностей. Пока происходит процесс прямо противоположный. Мы наблюдаем серьезный раздрай общества именно в связи с разным отношением к неким культурным ценностям. В начале девяностых годов казалось, что элита и массовое сознание принимают некие базовые ценности типа: «так жить нельзя», «мы возвращаемся в Европу». Сегодня же ситуация прямо противоположная: происходит инверсия ценностей и целей, возвращается то, что в социологии называется неотрадиционализмом или имперским традиционализмом. А в этническом отношении именно имперский традиционализм является фактором, сильнее всего разрушающим мироэтническое единство.

Я недавно выдвинул идею «этнополитического маятника» и сейчас пытаюсь описать ее в качестве модели циклической смены субъектов этнополитической активности. На первом этапе (1990-1993 годы) это были этнические меньшинства, потом в середине девяностых и особенно после 2000 года, основную активность взяли на себя русские. К 2002 г. уже более двух третей опрошенных русских полностью или частично поддерживали лозунг «Россия для русских». В ответ снова начал активизироваться национализм этнических меньшинств. Общество раскачивается подобно маятнику: первый цикл его колебания - это активизация этнических меньшинств; второй цикл – этнополитическая активизация русского большинства. Вероятным следствием может стать третий цикл колебаний маятника - новый подъем этнополитической мобилизации этнических меньшинств.

Так что пока мы наблюдаем - процесс растущего этнического размежевания, а вовсе не консолидации, которая является важнейшим заключительным индикатором формирования той самой гражданской нации, о которой мы говорим. Сегодня Россия переживает серьезный кризис «гражданской идентичности» и одновременно бурный рост традиционализма.

- А что сейчас является дезинтеграционными факторами?

- Главный фактор – это централизация, которая все более раскачивает этнополитический маятник. Второе – это отсутствие стратегической политики. Наша политика всегда была реактивной. Когда основным субъектом этнополитической активности выступали меньшинства, их голос был слышен. Сегодня, когда слышен в основном голос русских, мы видим закон о русском народе. Вот это шараханье власти, ответы на конъюнктурные вызовы без общей стратегии, конечно же, фактор чрезвычайно опасный.

Но есть и аспект, о котором мы еще не говорили. После парада суверенитетов наблюдался процесс этнической концентрации и этнического размежевания в масштабах регионов. Татарстан становился более татарским, Тува – более тувинской, русские регионы более русскими, и так далее. А сейчас этот процесс затормозился, но произошла территориальная концентрация на микроуровне. Между тем, национальные кварталы есть во всем мире, и тут Россия – не исключение, являются центрами концентрации и протестной активности, и новой традиционализации. Эти кварталы уже сейчас являются объектом ненависти. Я только что приехал из Екатеринбурга, где объектом ненависти изначально были зоны концентрации цыганского населения, а сегодня на их месте - таджики. Помимо Екатеринбурга я побывал в Самаре, Волгограде, Ростове, там эта проблема сильна.

Когда я говорю о дезинтеграции, то пока что еще не могу сказать о ней как об идее сепаратизма. За пределами Чечни сегодня как не было, так и нет, по крайней мере, организованных сил, выступающих за сепаратизм.

Сегодня – время накопления сил и формирования каких-то этнополитических или этноконфессионально-политических движений, которые, возможно, при сохранении существующей политики, сыграют роль в перспективе. Что происходит? Между двумя периодами, ельцинским и путинским, меж периодом революции и периодом стабилизации не только изменился основной субъект активности, но и изменились формы проявления этой активности. В качестве основной опасности сегодня выступает не открытый сепаратизм, а скрытые его формы, типа террористической деятельности, а также развитие экстремистских этнонационалистических организаций разного типа. Например, в девяностые годы скинхедов было несколько человек в Москве и Петербурге. А сегодня, по оценкам МВД, это свыше 30 тысяч сгруппированных в более чем 200 различных организаций людей. При этом происходит процесс консолидации: политические силы подгребают мелкие организации под себя. Растет их численность.

С другой стороны, попытки мобилизовать этническое большинство и те механизмы, с помощью которых это делается, приводят к обратному результату. Высокий уровень подозрительности не остается без внимания этнических антрепренеров, которые работают не только с русским большинством, но и с этническими меньшинствами и, что сегодня особенно важно, с религиозными меньшинствами. Ибо единственное, что объединяет таджиков, азербайджанцев, узбеков, и других не любимых в большом количестве городов этнических групп, так это то, что они – мусульмане. Один из наиболее серьезных вызовов – фундаменталистские исламские движения, которые пытаются объединить представителей разных этнических групп и даже разных течений внутри ислама.

Но и традиционный сепаратизм тоже оживает. Пусть он еще не очень силен, но уже обретает смысл жизни. Многие из лидеров национальных движений, которые после периода стабилизации середины девяностых годов меняли профессию, возвращались к занятиям социологией, преподаванию, сегодня вновь почувствовали, что есть враг, против которого можно ополчиться, можно вернуть те политические позиции, которые были утрачены. Например, в Татарстане радикальные националистические силы были совершенно незаметны. Но одно только принятие закона о кириллице резко усилило их активность. Начали проявляться движения, связанные с борьбой против усиления роли православной церкви. И даже были эксцессы в связи с этим, и судебные процессы, и сплочение интеллигенции по этому поводу.

То есть практически все виды угроз, какие были, сейчас реанимируются. Пока они еще слабее, чем были в начале девяностых, но потенциал у них есть. Возникают новые, которых не было - объединенные исламско-фундаменталистские движения, которые пытаются не размежевать людей по этническому признаку, а объединить разные этнические группы, по крайней мере, в пределах своей религиозной, конфессиональной базы. Они, скорее всего, и будут выступать в качестве главных субъектов различных форм дезинтеграционных процессов.

Сегодня во власти, с точки зрения формирования некой стратегии противодействия угрозам, дела обстоят хуже, чем когда бы то ни было. Потому что власть минимально интересуется этой проблематикой, как таковой. Сегодня установка такая: не говори о проблеме – не будет проблемы. Если же взять экспертное сообщество, то та его часть, которая занимается этой проблематикой систематически, очень мала. Не обнадеживает и то обстоятельство, что временами, как это мы видели после гибели Кадырова, к этой теме подключается практически все экспертное сообщество: и те, кто занимается рыбным хозяйством, и те, кто занимается кремлевской подковерной игрой.

Что касается действительных специалистов, то и среди них существует представление, очень соответствующее позиции власти: побольше помалкивать. Есть даже теоретическое оправдание такой позиции. Оказывается, все проблемы от того и возникают, что их кто-то озвучивает. То есть сегодня преобладает группа, которая полагает, что объективные причины не существенны и главное – чтобы пресса об этом не говорила. Поскольку такое мнение доминирует, то это еще больше укрепляет власть в том, что ее позиция правильная. Хотя опыт многих стран, в которых нарастали проблемы, похожие на наши, например, Америка в борьбе с расизмом, показывает, что без перестройки информационной системы на открытое конструирование новых взглядов в сфере межэтнических или межрасовых отношений, проблема не сдвинется с места.

- Что может послужить толчком для кризиса?

- Мы живем в условиях затянувшегося экономического лета. Вдруг так случилось, что долгое время никакой зимы нет, цены на нефть растут. Это лето не только не стимулирует модернизации экономики, оно еще в меньшей мере стимулирует разработку какой-либо национальной политики. Сделаем вид, что хорошо. И у нас есть конкретная модель возможного будущего - это Чечня, которая в гипертрофированном виде показывает, как оно есть и как оно будет. Это полный слепок современного российского общества. Общество российское отчуждено от власти, чеченское – в сто раз больше. Общество демонстрирует идею подданничества – по отношению к Чечне ставка сделана на то, что всё стерпят. Назначим им такого, назначим им другого. А у них нарастает та самая озлобленность, о которой я говорил.

- Мы видим, что губернаторов сейчас меняют с помощью прокуратуры. Возможно ли силовая модель смены лидеров в республиках? Я не говорю о Чечне или Ингушетии.

- Нынешняя элитарная игра, нынешняя политика сводится к тому, чтобы уйти от гражданского общества, закрыть всем рот. Забыть о существовании тех групп, которые будут создавать напор движения.

Главное, что нужно и в Чечне, и в Башкирии, и в Туве – это создать внутреннюю политическую среду, которая сама каким-то образом будет приспосабливаться к изменяющимся условиям. Если этой среды нет, а есть подданные, к которым назначат какого-нибудь Штырова, Зязикова, Кадырова и так далее, то они будут ставить палки в колеса, они будут отвинчивать лампочки, они будут ломать эту машину. В Чечне всякий вновь назначенный будет стоять перед угрозой получить фугас. А в других республиках, в ближайшее время, такого фугаса, скорее всего, не будет. Вместо этого будет усиливаться политическое отчуждение населения, которое к нынешним политическим играм безразлично. Но это обманчивое затишье. Случись какой-нибудь кризис, и сразу могут воодушевиться старые или появиться новые харизматические лидеры (их называют в науке «этнические антрепренеры»), которые умеют превращать прошлые обиды (реальные или даже мнимые) в забористые сепаратистские лозунги, воодушевляющие народ на этнонациональное самоопределение.

Беседу вел Дмитрий Шушарин