Проблему непризнанных государств нередко сводят к формально-юридическому формату. Между тем речь идет не только о правовых казусах. Спор признанных и непризнанных государств - не обычный межгосударственный спор. Непризнанные государства как феномен не могут быть исследованы и поняты исключительно в терминах формальной юриспруденции. Само создание непризнанных государств и начало борьбы за их признание - факты эмоционально-символического и социокультурного плана, без учета которых невозможно любое эффективное урегулирование межэтнических споров как неизбежного спутника этих особых государственных образований.
Начнем с определения понятия. Что такое непризнанные государства? Подразумевается их непризнание мировым сообществом? Но сегодня само мировое сообщество как некий институт находится в глубоком политико-правовом и ценностном кризисе. В эпоху глобального постмодерна, наступившего после распада ялтинско-потсдамского мира, не вполне понятны контуры нового миропорядка (они еще не прорисованы до конца), а значит и критерии признания (непризнания) некоего образования как самостоятельного государства. Что брать за основу? Единый суверенитет над подведомственной территорией? Тогда очевидно Грузию или Азербайджан не следовало бы признавать как государства, поскольку ни одно из этих образований к моменту своего официального международного признания не осуществляло единый суверенитет над всей территорией своих государств.
В этом смысле и у России в конце 1991-начале 1992 гг. и в сентябре 1996 г. могли возникнуть проблемы из-за Чечни, оказавшейся фактически вне российского правового и политического пространства. Кстати сказать, и у непризнанных государств с обеспечением суверенитета тоже не все однозначно. Границы самопровозглашенных государств и бывших советских автономий (территориальных основ для будущих непризнанных образований) не всегда совпадают. В состав непризнанной Нагорно-Карабахской республики (НКР) помимо территории бывшей НКАО в 1991 г. был включен армянонаселенный Шаумяновской район. На сегодняшний день силы самообороны НКР не контролируют этот район, а также части Мардакертского и Мартунинского районов бывшей НКАО. Отсюда и требования к азербайджанской стороне - прекратить "оккупацию территории Нагорного Карабаха". Абхазский непризнанный суверенитет не распространяется на Кодорское ущелье (Абхазскую Сванетию). Весьма слабым является административный контроль непризнанной республики над грузиноязычным (точнее, мегрелоязычным) Гальским районом. Руководство Южной Осетии не контролирует территорию грузинских анклавов (село Тамарашени и другие), а суверенитет ПМР над Бендерами осуществляется совместно с Республикой Молдова.
Может быть, взять за основу критерий «состоятельности» государства? Тогда очевидно, что государственные институты (армия, полиция, чиновничий аппарат) НКР будет намного эффективнее азербайджанских, Абхазии - намного результативнее грузинского (по крайней мере, в период президентства Эдуарда Шеварднадзе), а Приднестровье (ПМР) не будет уступать молдавским. Экономика НКР и ПМР отличается большей динамичностью по сравнению с азербайджанской и молдавской.
По мнению немецкого политолога Штефана Трёбста, именно государственная состоятельность - главный препон в рассмотрении непризнанных государств в качестве бандитских анклавов. Бандитским анклавам не нужны государственная символика, претензии на легитимность и самое главное – государственно-исторический миф. Между тем идеологические системы непризнанных государств постсоветского пространства насквозь историчны. Не праздный вопрос: «А что больше похоже на государство, Афганистан, Сомали, Либерия, являющиеся не более чем флажками на лужайке перед зданием ООН или НКР, Абхазия или Приднестровье?»
Однако самая большая проблема – это признание непризнанного государства его гражданами. Можно сколько угодно обвинять в экстремизме политиков НКР, ПМР, Абхазии или Южной Осетии (и обвинять, заметим, справедливо), но их экстремизм опирался и опирается на массовую поддержку населения. Более того, в будущих миротворческих инициативах, направленных на разрешение спора между признанным и непризнанным государствами этот самый «экстремизм» должен быть учтен. Иначе последствия могут иметь плачевный характер. Очевидно, что даже успешно «купив» абхазскую элиту, невозможно успокоить Абхазию при положительном решении о массовом возвращении грузинских беженцев в Сухуми, Гагру, Гантиади Леселидзе, а "покупка" властей ПМР не сделает жителей Приднестровья лояльными гражданами независимой Молдовы. Таким образом, непризнанные государства от самого факта отсутствия международного признания не перестают быть важнейшими политическими акторами постсоветского пространства.
Непризнанные образования успели обзавестись многими атрибутами государственности: госсимволикой, правительством и парламентом, бюджетом, армией, полицейскими силами и структурами безопасности, разработали основы национальной идеологии. Однако, по словам британского политолога Томаса де Ваала, «не следует забывать, что эти образования утвердились как самоуправляющиеся единицы, только избавившись от больших сообществ…» Было бы серьезной ошибкой трактовать ожидания признанных и непризнанных образований на постсоветском пространстве исключительно как утопии и иллюзии. Не стоит впадать и в другую крайность - абсолютизировать цивилизационную и культурологическую «уникальность» соответствующих локальных менталитетов. Если бы эта «уникальность» получала импульсы в замкнутом географическом (геополитическом) пространстве, то можно было бы признать это пространство особой этнографической территорией. Но в условиях глобализации вызовы, идущие от непризнанных государств затрагивают уже не только интересы близлежащих стран, но и стран Европы, и США.
Отсюда и необходимость международной кооперации ведущих государств мира в обеспечении легитимности государственных образований на постсоветском пространстве. Кооперации по вполне прагматичным соображениям. Поддержание очагов нестабильности на постсоветском пространстве нигде не принесло России существенных дивидендов. Проармянский крен российской политики и поддержка НКР обернулись для нас созданием Культурного центра Чеченской Республики Ичкерия (январь 1995 г.) и офиса полпреда Ичкерии в мусульманских странах в Баку (1999 г.). «Неоценимую помощь в размещении беженцев нам оказал Азербайджан», — высказывался в свое время глава «внешней разведки» сепаратисткой Ичкерии Хож–Ахмед Нухаев. Некоторое исправление азербайджанского вектора российской политики в 2000-2001 гг. привело к экстрадиции ряда чеченских сепаратистов из Азербайджана.
Проабхазский крен российской политики аукнулся эхом в Панкисском и Кодорском ущельях. Вместе с тем, очевидно, что разрешение своих социально-экономических и этнополитических проблем граждане непризнанных государств связывают с Россией. Получение российских паспортов – не PR-проект, а сознательный выбор жителей непризнанных государственных образований. Просто «сдать» их было бы столь же непростительной ошибкой, как когда то в начале 1990-х гг. поддержать в одностороннем порядке. Необходимо исправление внешнеполитических приоритетов в отношении к этим образованиям. Сегодня Абхазия или ПМР невозможно использовать как инструмент для восстановления СССР. Непризнанные государства давно сдали в архив советскую идентичность. Очевидно другое. "Сдача" Южной Осетии и Абхазии повлечет за собой дестабилизацию этнополитической ситуации в Северной Осетии, Адыгее, Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии. Односторонние уступки России в карабахском урегулировании вызовут резкое неприятие армянской диаспоры (самой многочисленной в мире, хорошо структурированной и экономически сильной).
Но как же приблизиться к разрешению проблемы непризнанных государств? Во-первых, очевидно, что проблема непризнанных государств, отколовшихся от официально признанных, не решаема в формате их совместных переговоров. Не решаема по причине отсутствия взаимного доверия и ресурсов для выполнения любых гарантий. Этот факт требует признания, а не политкорректного умолчания. Во-вторых, необходимо прагматичное, а не романтическое миротворчество. Иной выбор — дать судьбе свершиться и прибегнуть к "последнему доводу королей". Очевидно, что реализация "фаталистического сценария" не даст ничего кроме очередной масштабной дестабилизации. Значит, прагматичное миротворчество безальтернативно. Но прагматичное миротворчество потребует отказа от любых умозрительных гуманитарных и правозащитных схем, как то немедленное возвращение беженцев в конфликтные зоны.
Пора понять, что беженцы — это не старики и малые дети, а владельцы движимого и едвижимого имущества кем-то давно занятого и обжитого. Беженцы — это также изменение этнодемографической ситуации и неизбежно возникающий вопрос: «За что боролись?». Очевидно, что такого рода вопросы — не самые лучшие для разрешения межэтнических споров. При этом беженцам должна быть выплачена компенсация за материальный и моральный ущерб и выделены средства на обустройство на новом месте при помощи международных финансовых институтов. Как бы, на первый взгляд, цинично ни выглядели подобные проекты, но это единственная возможность избежать нового передела собственности, сфер влияния и обострения межэтнических отношений в Абхазии, НКР, в меньшей степени в Южной Осетии и Приднестровье.
Увы, но результаты этнических чисток начала 1990-х гг. придется признать – чтобы не допустить новых межэтнических эксцессов и повторения тех же чисток. Опыт Косово и Сербской Краины должен стать уроком-предостережением для урегулирования конфликтов на постсоветском пространстве. В то время как "дейтонская схема", реализованная в Боснии и Герцеговине, вполне реализуема и в СНГ. Россия, Европейский Союз и США могли бы выступить гарантом непередела собственности и власти в непризнанных государствах. Очевидно, что, только при условии гарантии сохранения завоеванных ресурсов (и административных рент), нынешняя элита непризнанных государств, ставшая таковой благодаря военным успехам, сможет согласиться на существование в "матрешечном" (по дейтонскому образцу) признанном государстве.
