Совет Безопасности ООН так и не смог, как это планировалось ранее, провести 13-14 марта свое заседание для обсуждения доклада генерального директора МАГАТЭ Мохаммеда Аль-Барадея по иранской ядерной программе. «У нас есть понимание, как действовать в МАГАТЭ. А вот как действовать за пределами МАГАТЭ - такого понимания у нас нет. Что касается стратегии действий в Совете Безопасности, куда призывают перенести суть всей работы по Ирану, то такой стратегии нет», - говорит глава МИД России Сергей Лавров. И, судя по утечкам информации в западной прессе, предлагает вначале обсудить эту стратегию в Вене в формате 5+2: пять постоянных членов СБ ООН плюс Германия (как член Евротройки) и гендиректор МАГАТЭ. Другими словами, проиграв 7 марта на ужине с Кондолизой Райс главное сражение, Лавров ведет сейчас отчаянный арьегардный бой за то, чтобы контроль над иранским ядерным досье все же остался в руках МАГАТЭ. Ибо для него все происходящее «дежа вю» - будучи во время иракского кризиса представителем России в ООН, Лавров безусловно понимает, что нынешняя американская администрация способна узреть мандат ООН для своего вмешательства в чужие дела даже в самой безобидной и ни к чему не обязывающей резолюции. И если это произойдет, то и на так уже сильно подмоченном авторитете Совбеза можно будет поставить крест. Вот только развести в разные углы двух таких ура-патриотических и фундаменталистки настроенных лидеров разных цивилизаций, как Джордж Буш-младший и Махмуд Ахмадинежад, вряд ли кому-нибудь под силу. Поскольку они оба предпочитают игру без правил и мечтают только о том, как бы покрепче вцепиться сопернику в глотку.
«Я не могу говорить с твердой уверенностью о тех мотивах, которые лежат в основе действий иранского руководства, - признался пару месяцев назад «Эху Москвы» Сергей Лавров, – потому что с точки зрения экономики топливо, в котором Иран будет нуждаться для ядерной энергетики, потребуется ему еще очень нескоро. У него только строится первая и пока единственная атомная электростанция, это Бушер. Эта атомная станция уже полностью и гарантированно обеспечена топливом по соглашению, которое было заключено, топливо будет поставлять Россия. Сейчас нет никакого смысла и мораторий нарушать, и создавать напряженность». Однако суть этого конфликта как раз в том, что мотивы действий иранского руководства к экономике не имеют ровно никакого отношения.
В свое время аятолла Хомейни, основатель Исламской республики Иран, закрыл иранскую ядерную программу и запретил все работы в этой области как «сатанинские». Как вдруг в 2002 году мир узнал, что Иран уже почти два десятилетия втайне от МАГАТЭ занимается обогащением урана. Президентом Ирана тогда был реформистки настроенный аятолла Хатами, который активно поддержал американскую интервенцию в Афганистане, не мешал интервенции в Ирак и мечтал наладить с США «диалог цивилизаций». Так что в октябре 2003 года Тегеран приостановил свои работы по обогащению урана и согласился на более жесткий контроль МАГАТЭ - в обмен на обещание Евротройки помочь ему в развитии гражданских ядерных технологий. Однако Вашингтон отказался от «диалога цивилизаций», а Евротройка - от своих обещаний помощи. Неудивительно, что в результате у иранской элиты быстро развился своеобразный «иракский синдром» - достаточно обоснованное убеждение в том, что команда Буша-младшего преследует в Иране те же самые цели и теми же самыми методами, что и в Ираке.
Основными носителями «иракского синдрома» стали иранские силовики – кивая на оказавшуюся весьма успешной стратегию сдерживания Пхеньяна, они заявляют, что американцы не рискнули бы атаковать и Ирак, если бы инспекции МАГАТЭ, на которые согласился Саддам, не убедили Вашингтон, что у Багдада нет ядерного оружия. Конечно, из-за фетвы Хомейни иранские силовики еще не могут открыто выступать за создание ядерного оружия, но зато охотно указывают на то, что чем уступчивее Тегеран к давлению Запада, чем прозрачнее делает он свою ядерную программу и чем убедительнее отрекается от использования методов «ассиметричной войны», тем выше становится вероятность американской агрессии. Одним из представителей иранских силовиков и ярчайшим носителем этого синдрома является нынешний президент Ирана Махмуд Ахмадинежад – именно поэтому придя к власти летом прошлого года он первым делом отменил мораторий 2003 года и немедленно приступил к обогащению урана. После чего МАГАТЭ информировала Совбез, что хотя нет никаких свидетельств о том, что Иран использовал свой ядерный материал в военных целях, однако гарантировать мирный характер иранской ядерной программы она не может.
Характерна реакция конфликтующих сторон на эту, в общем-то весьма сдержанную и не очень тревожную, оценку ситуации – Аль-Барадей на заседании МАГАТЭ даже сказал, что технически приемлемую форму компромисса можно найти в течении недели. И МАГАТЭ отправило в Совбез ООН не иранское «ядерное досье», а всего лишь его доклад. Разница существенна - досье вкупе с негативной резолюцией Совета управляющих МАГАТЭ открыло бы Совету безопасности дорогу к принятию решения о санкциях против Ирана, а доклад лишь подключает Совбез к политическому урегулированию иранской ядерной проблемы. Тем не менее, уже на следующий день госсекретарь США Кондолиза Райс, выступая на слушаниях в Конгрессе, назвала Иран угрозой №1, причем угрозой, растущей экспоненциально: «увеличьте ее на пару порядков и вы поймете, что такое Иран с ядерным оружием». Ответом ей стало выступление Верховного лидера Ирана аятоллы Али Хаменеи в духе полноценного иракского синдрома: «если иранская нация и ее правительство отступят, то на этом дело не кончится и американцы найдут другой предлог». После чего президент Ирана Махмуд Ахмадинежад заверил нацию, что никогда не отступит перед давлением Совета Безопасности ООН.
«Мы крайне разочарованы поведением Тегерана во время переговоров, - заявил на днях Сергей Лавров. - Иран совершенно не помогает тем, кто ищет мирного разрешения конфликта». Ничего удивительного - из-за «иракского синдрома» убедить Тегеран заниматься обогащением урана только в рамках совместного СП и исключительно на российской территории нереально. Ибо это российское предложение предполагает абсолютную прозрачность ядерной программы Ирана и, по понятиям иранских смловиков, совершенно неверную стратегию сдерживания Америки. Не исключено, что Ахмадинежад считает, что Иран должен иметь оружие сдерживания. Хотя бы потому, что он является первым иранским президентом, который вышел не из рядов шиитской теократии, а из рядов исламских силовиков. И сейчас оба его предшественника на президентском посту, аятоллы Хашеми Рафсанджани и Мохаммад Хатами ведут против него жесточайшую подковерную войну – оба они настроены куда более примирительно по отношению к Западу. Зато военный психоз вокруг ядерной программы Ирана сплачивает общество вокруг Ахмадинежада. В частности иранский парламент уже принял закон, согласно которому в случае передачи «иранского досье» в Совет Безопасности ООН правительство должно ограничить инспекции МАГАТЭ на ядерных объектах Ирана.
Думается, именно поэтому МАГАТЭ послало в Совбез ООН доклад своего директора, а не досье, и именно поэтому Сергей Лавров так отчаянно бьется за то, чтобы контроль над иранской ядерной программой оставался в руках МАГАТЭ – это не только лишает Вашингтон возможности прибегнуть к санкциям, но также лишает иранского президента возможности прибегнуть к названному закону и закрыть инспекторам МАГАТЭ доступ на ядерные объекты. Что в свою очередь открыло исламским силовикам беспрецедентные возможности для развертывания секретной ядерной программы в военных целях. Одним словом, искусно маневрируя, Сергей Лавров и Мохаммед Аль-Барадей пока умудряются удерживать соперников в разных углах. И венское совещание, которое собирает глава российского МИДа, скорее всего, нацелено на обсуждение формулы того самого технического компромисса, про который говорил Барадей на заседании МАГАТЭ – разрешить Ирану проводить под контролем МАГАТЭ обогащение урана на собственной территории хотя бы в чисто научных целях. Увы, по слухам «железная леди» Америки уже была проинформирована об этом предложении за ужином с Сергеем Лавровым и вряд ли передумает. Так что рано или поздно Совет Безопасности все равно соберется. И вместо момента истины мы услышим гонг к бою.
