Человек, однажды достигнув определенного уровня, редко развивается далее – как правило, мы видим только вечное повторение, и семидесятые годы двадцатого века в этом смысле до сих пор с нами. Старорежимные хозяева провинциальных обкомов, дожившие до времен убогой КПРФ; вежливые, но с пугающе оловянными глазами младшие следователи позднего КГБ, сделавшиеся опорой трона; психопатическая экс-диссидентура, считающая США и лично Джорджа Буша-младшего, в противовес зловещему Путину, символом свободы человеческой; вороватые комсомольцы, шагнувшие в Асторы и Дюпоны. Даже Е.Евтушенко и А.Вознесенский никуда не делись за эти тридцать лет. И только один изрядных лет человек в современной России действительно изменился, проделал эволюцию завидную и поучительную – Эдуард Лимонов.
В глубине семидесятых, когда эмигрант Лимонов впервые заинтересовался политическими вопросами, из него не мог не выйти скандалист в манере Паунда и Д’Аннунцио – слишком уж пошлой была тогдашняя гневно-антисоветская интеллигенция. Даже у безусловного либерала Бродского вызывали тошноту все эти профессиональные борцы… так и хочется сказать – «с режимом Саддама Хусейна» - но нет, тогда у Пентагона были на учете иные заграничные страшилища, а значит и аналогичная обслуга из туземцев. Они-то и были маленькой подловатой властью эмигрантских масштабов - соответственно, молодой Лимонов бунтовал против них, а заодно и против мирового капитала.
В его тогдашних вещах, вроде «Дневника неудачника», уже совмещаются и ультралевые, и ультраправые позы и жесты – что угодно, лишь бы против шерсти этой условной реакционно-буржуазной биомассе. Очевидно, что в его запоздалом (хоть и талантливом) подражании парижским двадцатым были заложены и нарциссизм, и савинковское равнодушие героя-авантюриста к подробностям идеологии, и, уж конечно, дальнейший коммерческий успех – ведь только в очень паршивые эпохи романтизм продается хуже цинизма (отсюда – триумф Пелевина девяностых).
Успех и был – к концу восьмидесятых месье Лимонов стал уже вполне почтенным радикалом (во Франции эти два слова стойко держатся друг за друга). Всевозможные следствия весомого литературного статуса (тиражи, критические похвалы) хорошо подкрепляли политическую риторику в духе извечного «взять автомат и стрелять всех подряд», а равно и гармонировали с «рискованными» сюжетами. Последнее, что можно было предположить в этом случае – что автор и в самом деле возьмет автомат и куда-то с ним отправится. Однако ровно так и вышло. Теперь, напротив, мы уже не можем представить себе, что Лимонов его не взял и седовласым, степенным экстремистом дожил до старости во Франции.
Да ведь сложно вообразить и Солженицына, все-таки награжденного Ленинской премией и успокоившегося на том.
Тем не менее, Лимонов ушел в политику, уехал на войну – сначала этаким Байроном воюя за сербов, а затем включившись в обреченные битвы коммуно-патриотической оппозиции в Москве начала девяностых. Поначалу французский срамной прозаик («это вы про негра писали?») казался не более чем пикантным дополнением к берету генерала Макашова (помните его незабвенное - «не будет больше ни мэров, ни пэров…» ?), отчаянному баррикадному крику Анпилова, мундирам ряженых националистов и прочим атрибутам кровавого карнавала на закате грандиозной истории Советов. Но только казался. Никто не смог бы представить в те дни, что когда мутные девяностые пройдут, и тени ветеранов войны, избиваемых ельцинским ОМОНом исчезнут с уличной карты, именно этот «экзотический» Лимонов останется последних из былых бунтовщиков продолжать свою чапаевщину против все прибавляющего в силах Государства.
Первоначальный импульс Национал-большевистской партии 1994 года был стихийно верным – «мы должны испортить им детей», как напишет сам Лимонов позднее в своей «политической биографии». Действительно, весь упор гнусного гайдаровского агитпропа был именно на то, что «ненужные пенсионеры вымрут, дети захотят в капитализм». Надежды строителей либерального русского Гондураса не оправдались – детей увел революционный крысолов, даром что разрушенная Москва времен торжества «эффективных предпринимателей» и им подобных существ мало походила на старинный Гаммельн. Но в середине девяностых до молодежных шествий с красными флагами было еще далеко, впереди было еще несколько лет богемного, потешного существования.
С НБП в ту пору сотрудничал Дугин. Ароматы его учения, в котором душная евразийская мистика была перемешана с ранненацистскими камланиями, весьма походили на тот миазм, который Струве в свое время точно определял в устряловской идеологии двадцатых - густой запах ладана в сочетании с привкусом разложения и гнили. Подобная благочестивая формула, конечно, не могла подойти революционной партии, и Александр Гельевич вскорости отправился в собственном направлении – восхвалять Селезнева, Путина, Назарбаева… Лимонов, защищавший права русских против чудовищной казахской диктатуры, в роли многомудрого евразийского политолога не смотрелся бы – совесть вообще подобна хвосту, и если уж она наличествует, это непременно скажется на публичной деятельности имярека.
И все-таки в девяностые годы председатель НБП еще произносил немало чепухи. Взять хотя бы пресловутую речевку «Завершим реформы так – Сталин! Берия! Гулаг!». При всей несомненно варварской сущности так называемых «либеральных реформ» очевидно, что выдвигать в качестве альтернативы им рабовладельческий режим усатого фараона - несколько поспешное решение, скажем так. Во всяком случае, уж в его-то времена активисты НБП не просто сели бы в тюрьму, а сели сразу, все вместе – и навсегда. Равно и нелепое заявление о поддержке Ельцина в первой чеченской войне, и все фашистские аллюзии из «Лимонки» - все это была игра вполне нелепая, по сути пубертатная, умершая вместе с умеренным режимом тех лет. С появлением Путина все изменилось.
В двадцать первом веке политические шалости прощать перестали. Лимонов и его команда из неугодных, но допустимых эстетствующих радикалов превратились в подобие Н.Г.Чернышевского и начитавшихся «Современника» революционных русских детей. А детей таких, напоминаю, цари-помазанники казнили и отправляли в Сибирь даже за сущие пустяки («читал письма», «подозревается в организации неудачного покушения») - вспомним многие процессы от 1840-х до 1880-х. Когда и эта история начала повторяться, стало страшно. НБП-шные мальчики и девочки в путинских тюрьмах, люди, антропологически невозможные в уголовном ландшафте – и снова в нем оказавшиеся. Тот же Никита Михалков, с наслаждением избивающий молодого овощекидателя, которого услужливо держит охрана – это зрелище даже не гнусное. Оно какое-то фатально архетипическое для России. «Русский адат», как говорит Лимонов. Хозяева и вредные людишки.
Лимонов и сам затем на два года оказался в зиндане. Заключение подвело черту под максималистским периодом его политактивности. Вернувшись, он стал говорить совсем не так самоуверенно, как прежде. Из его статей исчезли фюреры и гауляйтеры, пропал весь этот брутально-хулиганский апломб. Ощущение безнадежной, неповоротливой, жестокой России навалилось на него – он понял, что стране нашей нужен никакой не «Берия Гулаг», и вовсе не очередной рывок к диктатуре (левой ли, правой, не так важно), но элементарное смягчение правил игры в государство. В тюрьме господство безликого и самодостаточного этатизма, тупой, напоминающей сцены из «Мелкого беса», силовой машины управления стало для него не только идеологической очевидностью, но и личным переживанием. Отсюда – нынешние лимоновские слова о демократии, гражданском обществе, переговорах в Чечне, так странно звучащие в его яростных устах. И это – очередная правильная перемена на его беспокойном пути. Он больше не хочет стрелять, он явно понял, что желающих палить и без него много – и все они прицеливаются на противоположной стороне.
Революции и перевороты, централизованными методами своими напоминающие ту власть, от которой надлежит избавиться – пройдены, изжиты, более недопустимы. А вот ни от кого лично не зависящая, растущая всецело сверху вниз, безразличная, как обледеневшая в морозы запертая дверь, невыносимая для совместной с ней жизни государственная наша власть – общий враг равно и либералов, и революционеров. Участь Лимонова была – на новом кругу испробовать на себе ее давление первым. Он с давлением этим справился, и в соответствии с силой его вовремя изменился. Что и дает веское основание сказать о нем, что он – человек исторический.
