Начальство не было готово к такому развитию событий и отреагировало на первые проявления протеста истерически и неадекватно, о чем свидетельствуют избранные юным «нацболам» меры наказания и заведомо неправильная квалификация совершенных ими деяний, которые и уголовными-то нелепо называть. Со стариками, которых в год 60-летия Победы вроде бы положено чествовать, а значит относиться бережно, воевать сложнее, как в принципе морально непросто поднимать руку на пожилого человека. Поэтому пока идут разговоры о привлечении к ответственности мифических организаторов митингов, что тоже является всего лишь проявлением бессильной злобы.
Российское руководство, избежавшее серьезных социальных потрясений после событий 1993 года, несколько расслабилось, уверовав в невозможность серьезного протеста и уж тем более реального сопротивления уровня Новочеркасских событий. И тем более никто не ожидал именно от пенсионеров настоящего всплеска социальной активности, у которой есть масштабная география и серьезные количественные показатели. Этот протест как бы деполитизирован, он реактивен, его природа – чисто социальная, однако из социального сопротивления иной раз вырастает сопротивление политическое.
Деятельность Комитета солдатских матерей, который трансформировался в партию, в этом смысле характерный пример. Неспособность власти решить серьезнейшую социальную проблему и адаптировать армию к требованиям нового времени, изменить систему ее комплектования, спровоцировала политический активизм. И солдатские матери из категории социальной, демографической именно вследствие импотентности властей становятся понятием политическим.
Пенсионеры, солдатские матери, радикально настроенная молодежь невольно становятся политической силой, которая заметнее политических партий, превратившихся в полном соответствии с ленинской теорией в «приводные ремни» власти. Понятно, что это не основа для новой оформленной оппозиции, это не то сопротивление, которое заканчивается бархатной революцией и меняет политический режим. Но социально-реактивная природа протестной активности ясно сигнализирует о том, что в датском королевстве что-то неладно. И сопротивление своими неумелыми действиями или упрямым бездействием провоцирует сама власть.
Для той же монетизации льгот, даже если оставить в стороне некоторую неадекватность в оценке денежного наполнения каждой льготы, не была готова инфраструктура. Инфраструктура реформы. Ясно было, как божий день, что монетизация страшна не своим содержанием, а формой и способами реализации. Монетизировав льготу по бесплатному проезду, да еще отделяя местных жителей от приезжих, вы неминуемо получается очереди, бардак, ругань. Способность реализовывать реформы в унизительных для человеческого достоинства формах, лагерная озлобленность тех, кто ответствен за администрирование – это сугубо русское свойство. Но его надо учитывать, когда проводишь, причем с большим опозданием, социальные реформы, которые по сути необходимы, а по форме – сущее издевательство.
Понятно, что любой народ заслуживает то государственное начальство, которое имеет. Но русский бунт бессмыслен и беспощаден потому, что бессмысленна и беспощадна власть. Действие не всегда равно противодействию. Однако довести до ручки можно и такой терпеливый и высокоадаптивный народ, как российский. Только бунт его теперь вполне осмыслен, потому что он является прямой реакцией на конкретные действия или бездействие власти. Бунт становится умным, превращается в индикатор неблагополучия, точно указывает на те места, где необходима корреция или модернизация политики.
Какой позитивный экономический или социальный смысл в отмене отсрочек от армии? Стремление выполнить план по призыву и получить бесплатную тягловую силу, состоящую из людей, которые вместо того, чтобы мотать себе на ноги портянки должны учиться и готовить себя к продуктивной деятельности по тому самому удвоению ВВП – недостаточное основание для поголовной мобилизации. Мы не в агарном обществе живем, а двигаемся вместе со всем миром в постиндустриальную эпоху. Поэтому сопротивляться будут не только люди, но и сама логика развития, само общество, которое ушло далеко от безнадежно отставшего от него государства, вечно готовящегося ко вчерашней войне и управляющего населением и экономикой по антикварным советским рецептам. Нельзя переть против природы, а в нашем случае против логики истории. Это заканчивается или революцией, как у соседей с несколько более структурированной средой социальной и политической активности, или спонтанными протестными проявлениями, которые будут множиться по мере того, как власть станет совершать все новые абсурдные ошибки.
Покойница Ульрика Майнхоф, обладавшая неплохим пером и умевшая производить кроме коктейля Молотова еще и качественные статьи, выражалась в том смысле, что протест – это всего лишь недовольство, а сопротивление – это действие. В ее классификации активность пенсионеров, «нацболов» и солдатских матерей – это уже сопротивление. Свое сопротивление она довела до крайней точки – террористических актов. У нас до этого не дойдет, потому что сопротивляются просто доведенные до отчаяния люди. А может быть, рациональнее не доводить их до отчаяния, и всего лишь думать, прежде чем что-то сделать? Тогда не нужно будет бояться революций, страдать шпиономанией, сажать детей на взрослые сроки лишения свободы и подавлять вокруг себя любые проявления оппозиционности. Демократия тем и удобна, что позволяет снижать управленческие издержки и удешевлять полицейский надзор. Подавление – это всегда дорого, неэффективно и плохо заканчивается для тех, кто подавляет.
