После подавления левоэсеровского мятежа в июле 1918-го улицы Москвы не слышали орудийной стрельбы вплоть до октября 1993-го. Снова, как и тогда, формально столкнулись две силы, ранее составлявшие один революционный лагерь. Ведь именно Съезд народных депутатов России фактически избрал Ельцина президентом, а голосование 12 июня 1991 года реально было, как и все последующие выборы главы государства, плебисцитом по кандидатуре, рекомендованной "сверху". Именно Съезд народных депутатов предоставил Ельцину и его правительству неограниченные полномочия для проведения рыночных реформ. Точно также, и левые эсеры своим участием в советской коалиции, в которой не сумели удержаться как равноправные партнёры, лишь укрепили власть большевиков. Но оказавшись отстранёнными от реальных рычагов власти и удалёнными из правительства, попытались воззвать к "формальной демократии" - той самой, которую вместе с большевиками восторженно ликвидировали ещё в январе 18-го, разогнав Учредительное собрание. Съезд народных депутатов также сначала отказался от значительной доли власти, а затем вознамерился себе эту власть вернуть. Аналогия между двумя "революционными ситуациями" просматривается явно.

События октября 1993 года окончательно развеяли всякую иллюзию по поводу тех, кто громко именовал себя "демократами". Всем стало понятно, что демократия как политика, основанная на волеизъявлении большинства народа, не принадлежит к числу основополагающих ценностей наших "демократов". Демократы постбольшевистской волны открестились лишь от целей, но не от методов своих предшественников. Только "постбольшевики" оказались откровеннее большевиков и не стали придумывать для оправдания своей власти псевдолегитимные конструкции, вроде "буржуазной" демократии, тогда как ленинцы изобрели демократию "пролетарскую", основанную на сословном неравенстве политических прав. Демократы просто и цинично дали понять, что превыше всякой "воли народа" для них стоит проведение ультралиберальной революции в экономике и социальной сфере.

С точки зрения тех, кто в 1993 году отстаивал существовавшую тогда конституцию, Ельцин и его правительство осуществило переворот. Да и согласно нормальной демократической логике, режим, установившийся после октябрьского погрома должен был бы расцениваться как диктатура, а декабрьская 1993 года конституция как переход к жёсткой авторитарной системе в форме "дозированной демократии". Подтверждением тому служил и порядок допуска партий к выборам в первую ельцинскую Госдуму - власть, утвердившаяся путём попрания закона, в произвольном порядке решала, каким партиям будет дозволено принять участие в выборах. Эта схема, хорошо известна по истории многих стран "третьего мира" в ХХ веке и типична для псевдолегитимации государственного переворота.

С тех пор прошло 12 лет. В какую сторону эволюционировал российский политический режим?

Главное, что произошло за это время – это размывание почвы для политического недовольства, подобного тому, что родилось из сопротивления ельцинскому указу № 1400. Организации и лидеры, способные консолидировать протест против либеральной революции, разгромлены и оттеснены в маргинальную сферу. Их положение усугубилось непреодолимыми идейными разногласиями между самими контрреволюционерами – "красными" и "белыми". Когда это произошло, власть сочла возможным ослабить административный нажим на внесистемную оппозицию.

Попутно была сформирована так называемая "политическая элита", состоявшая из партии власти, со всевозможной обслугой вроде ЛДПР, и "управляемая вечная оппозиция", которой была предоставлена возможность обличать "антинародный режим" в обмен на отказ от реальной борьбы за смену власти. Эта оппозиция должна была направлять в "конструктивное", то есть безопасное для власти русло, протестные настроения большей части населения.

Однако К 1999-2000 годам послепереворотный политический процесс можно было считать завершённым. С момента смены носителя власти парадигма режима существенно изменилась. Власть стала стремиться к консолидации политической элиты и её сближению с народом на почве исповедания общих квазипатриотических ценностей. При всей кажущейся натянутости такой аналогии, произошло нечто похожее на установление сталинского "национал-большевизма" в 1930-е годы.

Отправной же точкой новой тенденции следует считать отнюдь не театральный кремлёвский "миллениум", а премьерство Примакова в 1998-99 гг. Именно он сделал воздержание от либеральных "реформ" главным направлением правительственной политики. С этого же времени для политической элиты приобретает значимость парадигма "стабильности". Но если для элиты "стабильность" означала сохранение статус-кво, т.е. достигнутого в процессе революции, то значительной частью народа она была воспринята как прекращение революции. Этому способствовало то, что Примаков возглавил кабинет министров после знаменитого дефолта 1998 г., устроенного последним премьером-либералом ельцинского периода, и Примаков представлялся "спасителем" в контрреволюционном, консервативном смысле.

Обычный для всякой революции консервативный откат, впрочем, начался задолго до премьерства Примакова. Элементы псевдоконсерватизма начали активно использовались режимом почти сразу же после 1993 года. Происходило это в первую очередь на ментальном уровне. Психология революции, позволявшая людям отличать "хороших большевиков" от "плохих коммунистов", после декабрьских выборов 1993 года получила новое воплощение. Власть оказалась в серьёзном кризисе, и на сцену "коммунисту" Гайдару был вызван "большевик" Черномырдин. На думских выборах, в декабре 1995 года, вокруг "Нашего дома - России" усиленно раскручивался имидж гаранта стабильности и предохранения от потрясений. Именно в этом качестве "НДР" противостояла как либеральным революционерам, так и активным контрреволюционерам-коммунистам.

Но есть и кое-что обнадеживающее в том, что большинство российской общественности воспринимает события 3-4 октября как досадный эпизод. В отличие от октября 1917-го октябрь 1993 года никогда не рассматривался властью в качестве отправной точки для своей легитимации. Даже для победителей эти события - камень на шее. Так что неудивительно, что перезахоронение праха "белогвардейцев" Деникина и Ильина и торжественная реабилитация их имён и идей были приурочены к этой дате. Налицо явное стремление отмежеваться от "кровавых родимых пятен прошлого".

Сейчас, в 12-ю годовщину трагических событий, невольно думается о том, могла бы такая консервативно-патриотическая трансформация государственной парадигмы произойти и в том случае, если бы в октябре 1993 года победила другая сторона? Не исключено, что в этом случае продолжением октября 93-го стала бы междоусобица вчерашних победителей - "красных" и "коричневых" защитников Дома Советов. Идейно противники либеральной революции расходились в диаметрально противоположные стороны.

С другой стороны, и квазипатриотическая легитимация постреволюционной власти не гарантирует её приверженцев от междусобицы в будущем. Ведь остаётся вопрос: что именно из наследия Белой идеи берётся для легитимации? Пока от этого наследия у нас имеется только капитализм, причём в такой форме, от которой Деникин с Ильиным открестились бы. А вхождение в парадигму "единой неделимой России" потребует от российской власти совсем иной политики, нежели осуществлялась на протяжении последних 12 лет.